Он запоминал всё с одного взгляда — схемы кровотока, переплетения нервов, сложнейшие структуры органов. Его пальцы, казалось, чувствовали болезнь сквозь кожу, улавливая сбой в работе тела ещё до того, как его показывали приборы. В операционной он был гением, его решения спасали тех, от кого отказались другие.
Но за пределами белых стен госпиталя мир для него оставался чужим и слишком громким. Шутки коллег он понимал буквально, смущался при простом вопросе о планах на вечер, а его самой большой радостью была коллекция ярких медицинских атласов, которые он перелистывал с восторгом, похожим на детский. Он мог виртуозно соединить разорванную артерию, но не знал, как начать обычный разговор за чашкой кофе. Гениальность и наивность жили в нём бок о бок, делая его одновременно и чудом медицины, и вечным ребёнком в мире взрослых.